СТИХИ ИЗ ПЕСКА
Погода
13.0°C
Дымка
Брест
12.2°C
Без особых явлений
Витебск
14.9°C
Без особых явлений
Гомель
13.6°C
Туман
Гродно
13.5°C
Без особых явлений
Минск
13.3°C
Без особых явлений
Могилёв
ИСТОРИЯ В КАРТИНАХ
РУССКИЙ ЯЗЫК НОВОГО ПОКОЛЕНИЯ
Сейчас смотрят
В зоопарке работает Центр передержки и реабилитации диких животных. И зимой и летом здесь заботятся о тех, кто нуждается в защите.
Минский зоопарк
Для недоношенных детей грудное вскармливание – это не просто хорошее питание, это путь к спасению, гарантия нормального роста и развития.
Грудное вскармливание для недоношенных детей
Рост является определяющим фактором в оценке уровня физического развития человека. Рост в наибольшей степени зависит от характера питания, условий жизни человека и окружающей его среды.
Как контролировать рост ребёнка
Каменецкая вежа (Каменецкий столп, Белая вежа) — памятник романского стиля с элементами ранней готики. Это донжон — главная башня средневекового замка, сооружение типичное для белорусских земель XII–XVII веков. Строение действительно уникальное. Это самая высокая из сохранившихся оборонительных башен волынского типа на Беларуси.
Белая вежа
Трудовые ресурсы - важная составная часть экономического потенциала страны.
Трудовые ресурсы Беларуси
Чернослив –– это высушенные и провяленные особым образом крупноплодовые сливы темной окраски. Старинные рецепты советовали хранить свежее мясо с черносливом, когда не было возможности его охладить.
Чернослив –– друг сердца и желудка
Программа ТВ

Аркадий Кулешов. Мысли

Аркадий Кулешов. Мысли

Среди всех высказываний о поэзии отдаю предпочтение определению Виссариона Белинского: «Поэзия – это стук пульса земного бытия, это его кровь, его пламя, его свет и солнце».

Колыбелью настоящего поэта был и остается национальный энтузиазм. Поэт в конце концов пишет не для себя, а для людей. Он надеется, что мысли, которые волнуют его, и без которых, как ему кажется, он вообще не может существовать, найдут отклик в сердцах читателей пусть и через сто лет, ибо в основе своей творчество – явление общественное, призванное пробуждать в людях лучшее, объяснять им их место во времени, как и место художника в нем…

1914 год. Мать и отец поэта: Екатерина Фоминична Ратабыльская и Александр Николаевич Кулешов. На руках у матери – Аркадий Кулешов
 

Генетики утверждают, что человеческие гены не изменились в течение последних двадцати тысяч лет. Таким образом, беда наша в том, что научно-технический прогресс шагнул далеко, а сознание человека, его инстинкты остались на уровне каменного века. Отсюда и эгоизм… Неслучайно творцы во все времена – художники, скульпторы, писатели, музыканты – всегда воспитывали в человеке лучшее, гуманное. Это – инстинктивное, интуитивное предназначение искусства: культивировать в человеке добрые чувства и заглушать злые, эгоистичные.

1943 год. На Брянском фронте

Существует древнее предание: каждый человек рождается под своей звездой. Будто она и предопределяет его судьбу. Однако люди, живущие на земле, давно уже счастливую или несчастную долю свою связывают с другим. Они живут среди бурных событий времени, и не мистические звезды, а сама жизнь от рождения и до глубокой старости подчиняет законом своего развития их интересы, их дороги и мечты.

Видео из архива

Со школьной поры помним мы слова, написанные в день смерти Пушкина: «Солнце русской поэзии закатилось…» Уже тогда, над смертным ложем поэта, сравнение его с солнцем выказывало не только величайшее сожаление, но и оценку его наследия. Дальнейший ход развития русской литературы подтвердили глубину и смысл этих памятных слов. Так же, как солнце дарит тепло нашей земле, под лучами животворного пушкинского солнца расцветала и расцветает поэзия. Гений Пушкина не унижает своим величием, не угнетает недостижимостью, в его атмосфере дышится легко и свободно. Он приветствует творческий порыв, вдохновляет его призывом: «Да здравствует солнце, да скроется тьма!». Мне кажется, что каждый настоящий поэт по-своему рос «под сенью дружных муз», пережил ощущение пушкинского «гнезда», юношеской верности идеалам высокой поэзии, того творческого этапа, когда «душа стесняется лирическим волненьем». Дальнейшая самостоятельная дорога способствовала выходу из волшебного плена пушкинского тона и образов к собственным формам высказывания мысли и чувства. Но это отнюдь не предательство прежнего восхищения, потому что традиции Пушкина побуждают не к перениманию, а к поиску естественного слова, которое передавало бы точно и правдиво ушедшую вперед жизнь с характерными ему хлопотами, требованиями и сложностями…

1946 год. Аркадий Кулешов – лауреат Государственной премии первой степени за поэму «Знамя бригады»

Если верить воспоминаниям моих родителей, знал Лермонтова я буквально с колыбели, с того самого момента, когда среди прочих игрушек внимание мое остановилось на домашнем альбоме. То был альбом писателей – приложение к журналу «Пробуждение», который выписывали мои родители – деревенские учителя. Красиво оформленный, он, можно сказать, познакомил меня с историей русской литературы в лицах. Вскоре я уже безошибочно отличал Жуковского от Пушкина, Лермонтова от Некрасова, Тургенева от Толстого, Горького от Леонида Андреева. Отчего-то особенным моим вниманием пользовались Пушкин и Лермонтов. Они сразу вошли в мой колыбельный лексикон. Не потому, конечно, что я уже тогда предчувствовал нелегкую судьбу переводчика их произведений на белорусский язык. Шутки шутками, но, как знать, может, иной была бы моя будущая любовь и тяга к литературе без этого заочного знакомства…

1947 год.  Дом творчества в Королищевичах. Кулешов рядом с Якубом Коласом и Петрусем Бровкой

1949 год. Москва. Аркадий Кулешов подписывает книгу Александру Твардоўскаму.

Если человеку есть, что сказать, он скажет, чего бы это ему ни стоило.
В 1964 году в санатории в Барвихе, где лечился после второго инфаркта, встретился с Твардовским. Александр Трифонович, любивший меня, видимо, как младшего брата, сказал тогда с ноткой грусти: «А знаешь, Аркаша, какие чудесные стихи я бы написал на твою смерть!». Вспоминая об этом, всякий раз заливаюсь от смеха. В беседах с Твардовским наша смерть казалась лишь поводом для вдохновения.

Процесс творчества сопровождается у меня с ни с чем несравнимым ощущением полета. Как объяснить сложный и многогранный процесс развития и роста оригинального таланта? Что такое главная тема творчества и что это за побочные темы? Разных рождает земля поэтов. Одного с юных дней поразила любовь, оставила в душе его и в чувствах глубокий след. Как бы дальше ни влияла на него жизнь, как бы ни воздействовало людское окружение, но каждое явление, каждый интересный факт он обобщал в связи с новым или пережитым чувством любви. Возможно, это от односторонности, интеллектуальной и социальной ограниченности поэта, но все интересное для него – в проявлениях любви. Любовь – главная тема его творчества.

1950-е годы

Непринужденность рассказа, форма вещи не придумываются заранее, а вырабатываются ежедневным кропотливым общением пера с бумагой. В юности я восхищался поэзией Александра Блока. В то время, правда, и половины его мыслей не понимал, но любил его поэзию и читал ее. И вот летом 1974-го решил перечитать Блока. Перечитал. И нашел интересное для себя место. Три строки, последняя из которых меня взволновала, и я как-то особенно глубоко ее прочувствовал:

Длятся часы, мировое несущие,

Ширятся звуки, движенья и свет.

Прошлое страстно глядится в грядущее…

Последняя строка, мне кажется, объясняет, почему мы обращаемся к прошлому. Прошлое «смотрится в нас» и к тому же – пристально. И когда мы пишем произведения о героях, скажем, столетней давности, о представителях великой человеческой души, мысли и устремлений, мы открываем их не только для нашего времени, мы открываем их самих. Такая задача должна ставиться во имя нашего будущего.

Из советских поэтов выше всех ценю Александра Твардовского, из писателей – Михаила Шолохова. Из всего написанного о гражданской войне – «Тихий Дон» Шолохова – самое могучее произведение, из тех, которое дает наиболее яркое представление о событиях того времени… Я мечтал о подобной судьбе для своей поэмы «Хамутиус», видя главный ее смысл в художественном воплощении идеи интернационализма, носителем который был для меня Кастусь Калиновский. С особым чувством относился я к этим чертам его мировоззрения, потому что они перекликаются с сегодняшним днем… Не вызывает сомнений, что в конце концов победит добро, это значит гуманизм и его высшее проявление – интернациональное братство народов.

1956 год. Нарочь. Аркадий Кулешов и его дочь Валентина в день ее свадьбы с болгарским литературоведом Христо Берберовым

Финал моей лучшей поэмы «Хамутиус» был написан еще до появления первых сцен поэмы. Это, если можно так сказать, само пришло. Я записал его в сильном волнении, и так он и вошел в поэму. Я тогда еще не знал, получится ли вообще поэма и так ли она закончится. Потом, однако, убедился в том, что первое, эмоцональное, видение было резонным, и строки, которые записал, органично вошли в поэму. Правда, для этого потребовалось ввести в поэму условный прием, когда внезапно на смену реальному приходят сны Калиновского, в которых решаются существенные вопросы, поднимающие бытовой материал на новый, эмоциональный уровень. Этот прием, безусловно, не стал бы обязательным, если бы в жизни Калиновского не было факта, который также взволновал меня. Дело в том, что после сильного нервного потрясения Калиновский впадал в спячку и видел сны, которые до такой степени впечатляли его, что Калиновский стремился излечиться от этого. Переводить этот факт его биографии в натуралистический план, разумеется, не нужно, но поместить в поэму его сны показалось мне необходимым, особенно когда стремишься передать тревожную душу этого человека. Мне кажется, что эти сны в поэме должны вызывать тревогу и таким образом дополнять характеристику внутреннего состояния героя без тех натуралистических описаний, которые в данном случае не пошли бы на пользу произведению. Таким образом обстоятельство жизни героя стало в поэме приемом. Вспомните, что в финале к Калиновскому приходит человек нашего времени и от автора, от людей, живущих сегодня, дорассказывает историю его жизни, обобщая смысл жизни Калиновского с точки зрения нашего современника. Ведь сегодня память о Калиновском тоже беспокоит людей.

1960-е годы. С молодых лет Аркадий Кулешов был заядлым шахматистом

В наше время каким бы ни был талантливым писатель, поэт, каким бы ни был богатым мир его души, он не будет полным, пока интересы общества и человечества не станут его содержанием. Все мы проживаем отведенный нам ограниченный отрезок времени, и не знаем: а может, к тем поэмам, которые сегодня кажутся нам неинтересными, читатель вернется лет через сорок? В истории такое случалось! «Евгения Онегина» хвалил Белинский, а Писарев потом издевался над ним. Потом Писарева не стало, а мы с наслаждением читаем «Евгения Онегина», переводим его на другие языки. Поэма большая, ее не все могут читать и перечитывать целиком, но дело не в этом. «Евгений Онегин» – одно из тех творений, которые входят в духовный золотой фонд человечества! Я, например, не могу сразу перечитать всю поэму, но перечитываю строки о зиме, об осени русской. Припоминаю их для себя – они меня волнуют. А припомнить любовь Татьяны и Онегина? Трогает… Так что в конце концов все зависит от того, сколько свободного времени имеет читатель.

От самой колыбели сопутствует природа человеку, и он издавна обращается к ней, как к свидетелю своих радостей и бед:

Эй, разгуляйтесь, буйны ветры, по полю,

Пески развейте, пустите мамку на волю.

Особенно сильно обострилось чувство близости с родной землей во время грозных испытаний для народа. Может, в один из таких моментов и родились слова приведенного выше стародавнего голошения. Разве не созвучно оно горю сирот, чьи родные стали жертвою пуль карателей, пеплом и дымом Майданека и Освенцима? В те времена, времена Отечественной войны, разговоры с ветром, ручьем, лесом ворвались в строки поэтов неслучайно и не по причине освоения ими традиций народно-песенной лирики, как это готовы объяснить литературоведы, а потому, что несли в себе изначальную потребность выплеснуть в песне новый плач о плененной чужаками земле. В этом случае душа поэта сливается с душой народа. Однако поэзия не выразила бы свое время, если бы не наполнила голошения, разговоры с природой гневом и местью народной. Сочетания традиционных мотивов с верой в освобождение проявилось в самый трудный, критический момент войны: оно служило действенной цели – победе. Оно на месте в поэзии того периода, но не может повторяться с такой же эмоциональной силой даже в произведениях о том же периоде войны, что пишут сегодня, потому что насущный вопрос – быть или не быть победе – уже решен. Еще вчера поэтические приемы, возрожденные необходимостью момента, звучали убедительно и свежо, а сегодня, утратив свою обязательность и непосредственность, являются очевидной приметой топтания на месте.

1972 год. Аркадий Кулешов и Михась Лыньков на Нарочи

Инерция формы таит в себе опастность как для молодых поэтов, так и для поэтов старшего поколения. У нас очень уж неразборчиво стали беседовать в некоторых стихах живые люди с неодухотворенными предметами. Прием разговора подпадает под всякого рода усовершенствования: говорит живое существо с неживым, две живые сущности с одной неживой и наоборот. Отталкиваясь от таких «поисков», некоторые авторы утрачивают чувство меры, чтобы внести нечто свое, новое. Делается это как будто в порядке осмысления фольклорного наследия, но получается подделка под нее, стилизаторство. Любые поиски не могут вызывать возражения, если они помогают раскрыть смысл нового, а не одевают его в ветхие наряды и тем самым, по сути, играют роль формалистического кривого зеркала.

В начале 1940 года, к столетию со дня смерти Михаила Лермонтова Белорусское государственное издательство начало работу по изданию перевода избранных произведений поэта на белорусский язык. Предложили и мне, тогда еще молодому поэту, принять участие в этой трудной и ответственной работе. И хотя до этого времени в моем творческом активе был перевод «Цыган» Александра Пушкина, признаюсь, с трепетом выслушал я это привлекательное предложение. Когда ж узнал, что поэмы Лермонтова «Демон» и «Мцыри», включенные в однотомник, отданы для перевода другим поэтам, а мне предлагается перевести все наиболее известные стихи поэта, моя решимость заколебалась, как весы, на которые рассудок бросал то смелость, то боязливую неуверенность. Я думал о том, что стихи Лермонтова все знают наизусть с детских лет, что все они не похожи один на другой, что каждый из них – свой уникальный эмоциональный мир, в который каждый раз надо будет заходить сызнова. Зато сколько в них настоящего серьезного чувства, беспокойства, вечно молодой жажды жизни, какой это чистый, могучий и творчески обогащающий источник!.. От предложения я не отказался, но окончательный ответ обещал дать через месяц. А сам тут же начал переводить, правдивей говоря – пробовать силы: получится ли? Это ведь не шутки – мне нужно было, в определенном смысле, пройти весь путь поэта, прочувствовать его переживания, жить, думать и волноваться, как он: гневно откликаться на злодейское убийство Пушкина, писать гимн защитникам Бородино, ехать изгнанником на Кавказ, возвращаться оттуда и снова ехать с тяжким предчувствием гибели… Творческое взаимодействие с могучей поэзией Лермонтова оказало плодотворное, продолжительное влияние на меня. Эта духовная связь открыла мне глаза на многое, придала уверенности в собственных силах и определила дальнейшее направление моей поэтической работы. Когда переводил «Евгения Онегина», я уже не боялся в такой мере, как раньше, пушкинского текста, не боялся отступления от буквы. Меня радовало и вдохновляло, когда внезапно строки, давно считающиеся хрестоматийными, так же или почти так же просто и эмоционально начинали звучать по-белорусски. Я смело шел на осуществление поставленной перед собой задачи – творческого, а не построчного перевоплощения пушкинских строф, памятуя слова автора «Евгения Онегина» о том, что построчный перевод никогда не может быть правильным. Приходилось преодолевать и еще одну, специфическую трудность: кажущуюся близость русского и белорусского языков. Близость эта в определенных случаях, почти точно передавая смысл, часто переходила в свою противоположность, делая такой дословный перевод непоэтичным.

Действительно, переводчик должен стремиться по возможности точно и с любовью возродить на другом языке смысл каждого стиха и каждого слова. Бывают счастливые случаи почти полного совпадения… Но перевод – дело творческое. Поэт, который берется за него с намерением сохранить смысл каждого слова, быстро убеждается, что он отправился в дорогу, где неожиданности и опасности подстерегают на каждом шагу. Перед ним возникает множество вопросов. Самый элементарный из них: что делать, когда точно переведенные слова противоречат смыслу оригинала, не соответствуют ему?

1973 год

Еще в 1936 году, переводя «Цыган», я встретился с местом, где Пушкин сравнивал красавицу с «луною». «Луна» по-белорусски «Месяц». Как быть? Сравнить красавицу с месяцем невозможно потому, что месяц может обидеться: он все-таки мужского рода. Пришлось, вопреки самому Пушкину, срочно позвать на помощь «зорку» и одновременно изменить все слова и сравнения, которые характеризуют особенности «луны», заменив их словами и сравнениями, характерными в таком случае для звезды…

В разных языках звуковой оттенок и эмоциональная окраска одного и того же слова имеют первостепенное значение при решении той или иной конкретной задачи. Как, скажем, перевести с наименьшими потерями такие общеизвестные крылатые пушкинские строки?

Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось!

Было искушение как можно точнее сохранить первую строку. Выписаны ее возможные варианты:

Масква… Як многа ў гэтым гуку…

Масква… Як шмат у гэтым гуку…

Хоть все точно и правильно, но не трудно понять, что во всех вариантах теряется поэтичность пушкинской строфы. Замедленный ритм напоминает грохот колес по глубоким колдобинам нелегкой дороги. Мешает тяжелое на слух сочетание слов “у гэтым гуку”, которое в оригинале воспринимается, как музыка, – легко и раскованно. Чем заменить неудачное сочетание? “У назве гэтай”? Звучит казённо и неторжественно. “У гэтым клічы?” Не соответствует смыслу. Погодите, а разве высказанное вслух и услышанное сердцем слово “Москва” не вызовет у читателя тех же звуковых ассоциаций, какими богат подтекст оригинала? В дальнейшем поиске и родилось иное, более поэтическое решение:

Масква... як многа ў слове гэтым

Для сэрца рускага чутно!

Як многа будзіць дум яно!

Имеет ли право переводчик на такие, а временами и более смелые отклонения? Безусловно. Во имя любви и уважения к оригиналу... Каждый язык имеет свои особенности и свойства, принадлежащие только ему до такой степени, что иногда в переводе для того, чтобы передать правильно какой-нибудь образ либо фразу, их необходимо совсем изменить. Соответствующий образ так же, как соответствующая фраза, не всегда находятся в очевидном соответствии слов: нужно, чтобы внутренняя жизнь переведенного соответствовала внутренней жизни оригинального.

1974 год

Во многих стихах и поэмах, написанных в последнее время, явственно можно почувствовать эту связь с Шекспиром. Вызвано это, конечно же, не отважным намерением поэтов потягаться в единоборстве с непревзойденными творцами, а требованием времени. Наделенный, по выражению Белинского, «всепостигающим разумом», Шекспир является перед наглым веком в новом качестве. Мы внезапно открыли в нем себя, увидели в его трагедиях и сонетах нечто такое, что было недостижимым для минувших столетий. Трагедии Ромео и Джульетты, короля Лира и Гамлета проявили, как никогда прежде, свой подлинный, глобальный масштаб и смысл. Злодеяния героев Шекспира не померкли перед злодеяниями в Освенциме и Бухенвальде, в Хиросиме и Нагасаки, а только показали нам их вневременную зловещую сущность. Открытый Шекспиром мир сильных человеческих чувств, способных, в крайнем их проявлении, как на благородные поступки, так и на позорное зло, слились в нашем представлении с грандиозным свершением науки – открытием атомной энергии. Мир тревожит неотвязная мысль о новом Яго, который управляет полетом ракеты, начиненной термоядерной смертью.

Я, ўпарты, не кіну пачатае справы,

Каменне крышу,

Разграбаю пяскі,

Пад кпіны аматараў лёгкае славы

Капаю рэчышча ўласнай ракі.

***

Нясу, як ранец за спіной, здалёку я

Аж шэсць дзесяткаў спакаваных зім.

Важкая гэта ноша альбо лёгкая,

Хто знае? Справа не ў гадах зусім.

I плённы дзень заважыць пяцігодкаю,

I пяць гадоў бясплённых — марным днём.

Не падсумоўвай паквартальнай зводкаю

Таго, што вымяраецца радком.

***

Хоць я працую ноччу, днём

I адвячоркам зорным,

Ды не магу сябе валом

Назваць, тым болей — чорным.

А вось адвыкнуць ад стала

Пяро, папера, слова —

То я падобным на вала

Раблюся паступова.

***

Хваробу, што здароўе падкасіла,

Нібы быка, за рогі мы бяром,

Пакуль жыве ў нядужым целе сіла

З уладай таямнічай над пяром.

***

Нашто мне зрок, навошта гучны крок,

Хвілін імклівасць, цішыні хвіліны,

Турботы дня, апошнія навіны,

Крывёй не перагнаныя ў радок?

***

Мне кожны год, нібы жыццём другім,

Жыць у дваццаты век наш давялося...

Я — акіяну жытняга калоссе:

Мільёны лёсаў змешчаны ў маім,

Яшчэ да дна не вычарпаным, лёсе.

***

Я гіну ад бяздзейнасці не месяц,

Не два, не тры.

Як быццам хто закляў!

Я сам сябе гатоў хутчэй павесіць,

Чым існаваць для непатрэбных спраў.

***

Не прыпыняйся, не жахайся, слова!..

Хай адвячорак доўгім ценем лёг —

Магчыма немагчымая размова

Датуль, пакуль магчымы маналог.

***

Сама Зямля не вечна — час даводзіць.

Хай будзе так! А хіба маладых

Планет няма? Хто людзям перашкодзіць

На схіле дзён сваіх наведаць іх?

***

Я на ўсё жыццё абраў дарогу,

На якой калючак больш, чым руж.

Сэрца — як набат, што б'е трывогу

За мільёны падгарматных душ.

***

Пішу: я, сведка ўсіх падзей,

Сірочых слёз, вайны, разлукі,

Жадаю шчасця для людзей...

Я знаю, што такое мукі.

***

Чужой любві я не зайздрошчу,

Тут са сваёю нелады:

Я ў сэрцы ёй даю жылплошчу,

Ды ў ім утульна не заўжды...

Любоў — не райскія сады,

Любоў — не дом падараваны,

Любоў — бяздомнік, прапісаны

У верным сэрцы назаўжды.

***

Мы славу параўноўваем з віном,

А забыццё глухое — з палыном.

***

Пакуль не лёг твой цень, твой дзень кароткі

З табою ў ложак вечнасці — труну,

П'ючы шумлівай славы хмель салодкі,

Не забывай пра горыч палыну.

***

Зайздрошчу я мастам, не іх канструктарам,

Дарогам, па якіх да нашых дзён

Імчаць саставы з посвістам і грукатам,

Не помнячы праслаўленых імён.

Хачу, каб так і слова —

не жалезнае,

Знаёмае з пакутай і слязьмі, —

Ад славы і імёнаў незалежнае,

Трымала сувязь з часам і людзьмі.

3D ЭКСКУРСИИ
КЛИПЫ
СОЦИАЛЬНАЯ РЕКЛАМА
Видеопрезентация
МНЕНИЕ
ВОПРОС-ОТВЕТ