СТИХИ ИЗ ПЕСКА
Погода
15.0°C
Без особых явлений
Брест
13.3°C
Дождь
Витебск
14.3°C
Ливневый дождь
Гомель
15.6°C
Без особых явлений
Гродно
15.5°C
Без особых явлений
Минск
13.1°C
Ливневый дождь
Могилёв
ИСТОРИЯ В КАРТИНАХ
РУССКИЙ ЯЗЫК НОВОГО ПОКОЛЕНИЯ
Сейчас смотрят
Вышивка на Беларуси является одним из наиболее распространённых видов декоративно-прикладного искусства. В ней отражаются мир вдохновения образов, восходящих к древней мифологии, обычаи, представления предков, поэтическое осмысление природы.
Традиции белорусской вышивки
Экономика Беларуси сегодня входит в сотню крупнейших в мире. Несмотря на некоторую условность этой позиции, она подчеркивает общие тенденции. Беларусь не относится к мировым лидерам, но и далека от аутсайдеров.
Экономика Беларуси
Больница скорой медицинской помощи призвана круглосуточно оказывать экстренную медицинскую помощь населению при острых заболеваниях, травмах, несчастных случаях, отравлениях, а также массовых поражениях, катастрофах, стихийных бедствиях.
Минская городская клиническая больница скорой медицинской помощи
Территориально Минская епархия расположена в пределах Минской области Республики Беларусь.
Краткие сведения о Минской епархии
Аэрокриопилинг (от греч, аеr – воздух, от греч. krýos — холод, мороз, лёд, от англ. peeling – очищение) – это косметологическая методика очищения кожи, в основе которой лежит воздействие на кожу холодным воздухом.
Аэрокриопилинг
В результате разделов Речи Посполитой белорусские земли оказались в составе России. Беларуст стала местом исторической встречи и взаимодействия традиций политической жизни в условиях магнатско – шляхетской республики и новых реалий абсолютистской империи.
Изменения в политическом положении населения белорусских земель в начале XIX века.
Программа ТВ

Александр Казарский

Александр Казарский

Записки публициста.

Фамилия нашего великого соотечественника, героя повествования – Козарский. Именно так его писали в документах начала боевой биографии моряка, затем, в обиход вошла неправильная форма – «Казарский», постепенно превратившаяся в данность. Последуем этой ошибке – будем писать его фамилию так… В случае с этим Человеком он красит имя, а не наоборот.

Родился наш герой в Дубровно -  в Витебской губернии. Отец, отставной губернский секретарь -  управляющий имением князя Любо мирского. Заведуя вотчиной магната, он остался небогатым семьянином.

Александр Казарский учился в Черноморском штурманском училище, хорошо «зная грамоте, латыни и французскому».  Василий Семенович, надворный советник, приходившийся Казарскому крестным отцом, напутствовал юношу на учебу в Николаев. Родственник, имея большой чин, мог устроить Александра в любое другое учебное заведение, но отец настоял, чтобы сын поступал в морское училище. Провожая его, Иван Казарский сказал, что доброе имя – единственное, что может оставить Александру. Еще биографом Сущевым упоминается почти что сувенирная ценность, оставшаяся юноше в наследство от отца – ружье. Больше ничего у будущего героя не было – и не будет. Во время нашествия Наполеона младшая сестра Матрена избавит себя от опасности быть изнасилованной, прыгнув в Днепр. Отец тоже не пережил войну. Уже с тех пор Казарский стал жить по принципу– ничего для себя, все – для Родины. Даже личной жизни Александр Иванович не имел: море и служба стали его единственными непреклонными идолами.

В 15 лет – командир отряда мелких гребных судов и мичман, в 21 – лейтенант Дунайской флотилии, которая охраняла границу России с Турцией. Опасное, памятуя недавние конфликты с османами, место службы. Дальше шла служба на фрегате «Евстафий» самого Ивана Скаловского – тогдашней знаменитости Черноморской эскадры; шхуна «Севостополь», транспорты «Ингул» и «Соперник», недолго командовал катером, плавал на других судах. Потом встретился со знаковым в своей жизни кораблем – бригом «Меркурий».

Боевое крещение в русско-турецкой войне 1828-1829 начал проходить на бомбардирском судне – на том же «грузовике» «Соперник», что был переоборудован в боевой корабль. Порт-крепость Анапа не раз получала от Александра бомбы – но ее артиллерия не доставала храбреца: тот мастерски изворачивался, заслуживая повышение – свое капитан-лейтенантство. Затем была осада и штурм Варны, поддержанный флотом – и золотая сабля с затейливой надписью «За храбрость». Наконец, вновь встретившись с «Меркурием» (20 пушек), он возглавил парусник, крейсировал по Черному морю, внеся вклад в потопление огромного турецкого судна (60 орудий) под Пендераклией.

Обычный путь морского волка – их тысячи! Так – да не так: под Пендераклией Казарский действовал под крылом самого Скаловского, чему знаток жизни Александра Ивановича Владимир Шигин (автор сборника очерков «Герои забытых побед») в своем рассказе «Потомству в пример» придает огромное значение. Дело в том, что еще в 1805-м Скаловский, действуя в одиночку, отбился от нескольких французских судов. Ученик не мог этого не знать – и переплюнул мастера, причем в том же 1829 году.  Этим Казарский потряс весь мир. Военных моряков всей просвещенной планеты – уж точно.

«Давид и Голиафы».

14 мая 1829 года, плавая у самого логова врага – перед проливом Босфор, невдалеке от Стамбула – столицы воюющего с Россией государства, группа из 3 русских кораблей увидела грозную картину. Навстречу шло 14 судов врага – все более сильные, некоторые, к тому же, еще и намного быстроходные суда. Вскоре, каждый из русских парусников ('Орфей», флагманский «Штандарт» и «Меркурий» Казарского) выбрал свой путь отступления – по усмотрению капитанов. Команда корабля дубровенца осталась в одиночестве – его товарищи уплыли иным курсом. И вдруг ветер изменился не в лучшую для русского брига сторону: два мастодонта, по сравнению с которым бриг был цыпленком, стали нагонять. Порывы сильные сменялись слабыми, но «Реал-бей» с «Селимией» (оба – при 184 пушках) понемногу догоняли. Офицеры, понимая, что встречи с превосходящим по силам врагом не избежать, прикидывали, долго ли выстоят со своими 20 стволами (причем меньшего калибра и дальнобойности, чем у врагов), но храбрились, поддерживая желание командира дать бой.

И он состоялся: «Меркурий», всячески маневрируя меж врагов, как корабль аргонавтов меж Сциллой и Харибдой, уклонялся от огня турок, давая сдачу книппелями (сдвоенными цепью снарядами, цель которых – рвать такелаж и паруса). Перипетий в том бою была масса, но каждый раз неминуемая гибель все отсрочивалась. То у одного турка оказался перебит такелаж, и мачта чуть не рухнула (после чего «Селимие» лег в дрейф, убрав паруса), то у другого – «Реал-бея» -  были сбиты реи, без которых нельзя было управлять кораблем. Так обрисовывают картину боя «Воспоминания о подвиге брига «Меркурий» 14 мая 1829 года» бывшего штурмана Федора Спиридонова.

В конце концов, Казарский так близко подошел к 74-пушечному «слону», что турки, ожидая от «сумасшедшего русского капитана» с «Меркурия», посмевшего воевать в таком меньшинстве, всего самого страшного, попросту… попрыгали в воду! Испугались тарана или самоподрыва брига, огонь от которого неминуемо перекинулся бы на османский линейный корабль.

Израненный «Меркурий», оставив обоих турок позади себя неподвижными, оторвался – и присоединился к своей эскадре, которая уже посчитала корабль Казарского погибшим, и спустила в знак траура флаги. На судне было всего 4 убитых, 6 раненных при массе пробоин в корпусе и изрешеченных в клочья парусах. Победа была поразительная, а командир отделался раной головы по касательной.

Во время боя у крюйт-камеры (порохового склада судна) лежал заряженный пистолет: его должен был разрядить в картузы с порохом последний живой моряк, дабы взорвать корабль – но не допустить пленения брига. Довольный исходом трехчасового боя, Казарский не преминул удовольствия пустить пулю в небо (а ведь еще совсем недавно сам или его подчиненные выстрелили бы в «огневое зелье» - и исчезли бы в пламени разрыва, унеся на тот свет и ближайший корабль турок). Искусство маневра, храбрость и спайка командира с командой, самоуверенность врагов свела на нет превосходство 184 пушек против 20.

«Столь необыкновенное происшествие, доказывающее в чрезвычайной степени храбрость и твердость духа командира судна и всех чинов оного… превышает всякую обыкновенную меру награды, какую я могу назначить сим людям». Так витиевато-пышно, в стиле тех времен, писал адмирал Алексей Грейг императору Николаю I о подвиге моряков.

Гром победы

Он резонировал на всю Европу: пораженные этим происшествием, свой проигрыш признали даже турки, прекрасно запомнившие имя Казарского. Но в самой России и Европе поначалу не верили, что два «слона» могут уступить «лани': английский историк Фицджеральд Джейн (о нем упоминает Владимир Шигин) тоже не верил. «Совершенно невозможно допустить, чтобы такое маленькое судно, как «Меркурий», вывело из строя два линейных корабля», - такой вердикт бритта лил бальзам на души его соотечественников-моряков, считавшихся лучшими в мире, и не желавшими, чтобы кто-то оспаривал их лавры. Но тут подоспели турецкие подтверждения – и все открыли рты… Поэт Денис Давыдов вообще сравнил Казарского с Леонидом, царем Спарты, с 300 воинами защищавшим Фермопилы против сонма персов. Француз Сен-Томе написал оду «Меркурий», а живописцы-маринисты Айвазовский с Чернецовым, Барри, Иванов, Лубянов, Красовский, Печатин в разные годы запечатлели триумф брига над врагом. Лучшей монументальной пропаганды в ту дофотографическую эру еще попросту не существовало.

Простой люд Севастополя, моряки-черноморцы вскоре поддержал славу командира песней с описанием подвига. Лучшего свидетельства об этом неравном бою не может быть: если бы имел место подлог, хоть один матрос брига, да проговорился бы в своей среде общения. А в мешке шила не утаишь: через пару дней весь флот знал бы о нестыковках в официальном описании. А так сражение было – и свидетельства были одинаковые: чуть полные, чуть более размытые, но все же с подлинной канвой… Последнее слово было за Николаем I, и оно прозвучало весомо, осыпав победителей целым градом милостей.

Сам командир стал капитаном 2 ранга, Георгиевским кавалером, получил изображение пистолета, каким хотел подорвать корабль в случае проигрыша, в фамильный герб. На корме «Меркурия» отныне затрепетал Георгиевский флаг и вымпел – первые корабельные отличия в истории Черноморского флота. Более того, особым указом бриг было повелено «обессмертить': строить копию при устаревании оригинала, при ветшании копии – делать следующий точный аналог судна.

Имя Казарского враз стало знаменитым, о нем говорили и в Причерноморье, и во дворцах столицы… В черновике работ самого Александра Пушкина сказано о дне представлении капитана 2 ранга Николаю I, есть зарисовка его портрета.

Интересно, дошли или нет разговоры об уроженце края тогда до его родины – белорусского Дубровно? Наверное, нет: слишком терялась Витебская губерния в толще территорий империи, далекая от театра военных действий.

Год спустя, отправившись поздравить нового английского монарха с восшествием на престол, князь Трубецкой взял с собой Казарского: это была и награда герою, и своего рода реклама России. Вот, мол, наш ас морей – живое доказательство морcкой мощи империи! Британцы встречали Александра Ивановича пышно и торжественно.

Узнав, насколько достойно вел себя в Лондоне офицер флота, Николай Павлович уяснил: этот человек имеет все достоинства представлять его императорскую персону не только в церемониалах, но и в конкретных делах, пускай и не касающихся военных действий. Следующая милость решила судьбу Казарского: он был произведен в придворную должность флигель-адъютанта, своего рода – личного уполномоченного царя с правом доступа к владыке империи без доклада хоть средь ночи. Если бы не это назначение, Александр Иванович дорос бы до контр-адмирала, или даже полного адмирала флота, дрался бы в Крымскую войну бок о бок с Нахимовым, может, стал бы последнему командующим. Но «соленая морская» стезя капитана перешла на сушу: флигель-адъютанта ждала новая ипостась – новое море. Чернильное – чиновничье!

Когда соленое море сменяется чернильным

На нашего героя начали сыпаться чисто гражданские дела: ревизия Казанского адмиралтейства с его складами и мастерскими, казармами и госпиталями. Постепенно задачки усложняются. Теперь молодой мужчина ездит по губерниям, проверяя финансовую отчетность чиновников. Затем вновь дело по «околоморской» тематике: проверка возможного пути из Белого моря в Онегу. Что за чудачества начались у, казалось бы, трезвомысляще относящегося к фигуре капитана 2 ранга царя? Тот ему доказал: в бой рвусь, корабли и людей знаю «на ъ» (старорусский вариант поговорки: «От «а» до «я»).

Ларчик этой загадки открывается просто: Николай I, взойдя на трон и расправившись с декабристами, наконец, смог трезво взглянуть на доставшуюся ему Россию. Необходима была ревизия. И дело это можно было поручить лишь безразличным к взятке помощникам. И первым среди таких был именно Александр Казарский.

Были и другие: один капитан, например, прославившийся дерзкой атакой на Варну, тоже стал флигель-адъютантом и порученцем монарха. Таким образом, Николай мобилизовал для своих планов честных моряков, продвигая их, исходя из заслуг, показывая всем: ни один из них мне не любимчик, каждый вознесся лишь благодаря заслугам. Постепенно, словно экзаменуя их заданиями, царь готовил выдвиженцев к самым опасным боям: действиям по обустройству внешней и внутренней жизни страны.

Такие «баталии» не заставили себя долго ждать: недавний противник России – турецкий султан – попросил помощи против бунта своего вассала, египетского паши Али. Такой шанс надо было использовать: Турция стала бы должником северного соседа, к тому же смутой среди османов могли воспользоваться англичане для своих выгод. Нужно было гасить пламя мятежа, и в дело попытались двинуть главный козырь юга страны – Черноморский флот. Именно что попытались: адмирал Алексей Грейг, командующий этой грозной, проверенной в недавно отгремевшей войне с турками, силой, как точно выразился об этом инциденте все тот же Владимир Шигин в своей книге «Герои забытых побед», ударился во фрондерство (от слова Фронда – оппозиция кардиналу Мазарини со стороны дворянства в XVII столетии).  Занялся банальным саботажем: мол, флот износился, а сам возглавить экспедицию в Средиземное море не могу, увы-с, болен, ваше императорское величество! Такое поведение активного, боевого в прошлом флотоводца на первый взгляд более чем странно. За отказ от выполнения воли монарха Николай по головке не погладит. Тем более что плавание сулило легкую победу: мятежники против кораблей и десанта были слабы. Легкая виктория предполагала новые чины и славу.

Но у Грейга был свой расчет: он боялся потерять  хозяйственную часть Черноморского флота. Так, Грейга во главе флота заменил Михаил Лазарев, отплыв утрясать египетскую заваруху, с чем успешно справился. А подготавливать хозяйственную часть отплытия пришлось Казарскому. Делать дело надо было молниеносно: Али напролом шел на Стамбул низлагать султана. А препоручить заниматься приготовлениями прогрейговской партии чинов флота и интендантской (складской) службы - значило загубить все. Поэтому Казарский именем Николая I отстранил их всех на время от полномочий – и сделал все сам.

Перед отправкой Лазарева на Босфор тот встретится с героем: между патриотами вмиг завяжется товарищество. От такого альянса черноморская мафия не могла ждать ничего хорошего, тем более, что Михаил Петрович за поход к турецким берегам получил чин вице-адмирала.

Казарский  не уехал на доклад в Питер, а взялся за инспекцию одесского порта, пропускавшего через себя массу ценностей и товаров. (О том, как богата (и притягательна для нечистых на руку дельцов-оборотней) была Южная Пальмира (Одесса), хорошо пишет Константин Андриевский, врач знаменитого здешнего губернатора Михаила Воронцова). И тут приходит весть о назначении патрона Казарского -Лазарева - губернатором Николаева и Севастополя. А вести о выведенных на чистую воду недоимках в Одессе сыплются как снег на голову.

Казарского внезапно направляют в Николаев. О неподкупности морского офицера на Черном море к тому времени уже знали все. Без него Лазареву придется туго: второго более осведомленного (и верного престолу) не сыщешь, и «Коза Ностра» Черного моря получит передышку. Над головой офицера постепенно сгустились тучи.

Владимир Шигин ясно раскрывает картину грандиозного воровства в крае: назовем лишь основные его направления.

Адмирал признавал государственное судостроение некомпетентным и ненадежным, а подрядчиков из местной купеческой верхушки, бравшихся за это дело – профессионалами. И все бы ничего, только корабли, сходившие со стапелей этих производств, были не лучше. А тратилось на каждый корабль втридорога, утверждает журнал «Русский архив» за 1881 год, одна из статей которого повествует о Лазареве. Естественно, за право лепить для Черноморского флота «бумажные кораблики» купцы давали чинам флота большие, говоря современным языком, откаты. О масштабных хищениях говорил в «Морском сборнике» за 1862 год и судовой врач Константин Закревский, вхожий, видимо, в богему высшего чиновничества и адмиралтейства.

Некоторое время Николай I, занятый делами, мирился с ворьем, хотя начинал подозревать многое. Так, по словам Владимира Шигина, на одном из докладов Грейга, сохранившимся в личном архиве царя, о необходимости заплатить частным судостроительным конторам чрезмерно большие деньги, император нарисовал себя в фуражке набекрень с открытым в гневе ртом и надписью: «Раззявы!!!» И припиской о заведомо ложном счете, который, все же, должен и будет оплачен.

Однако такое не могло прощаться долго, потому на Юг и были направлены Лазарев с Казарским.

Кто же противостоял им? Целый сонм из купцов-миллионеров, возглавляемых, возможно, самим Грейгом, его женой Юлией и ее любимцем – контр-адмиралом Критским плюс чинами флота.

Женщина, причем тут она: корабли дама не строила, тем более не водила их по морю – куда ей заправлять делами? Подноготную о Юлии (Лии) Грейг (Сталинской до замужества) дает довольно свежий сборник статей об уроженцах той местности «Николаевцы», вышедший в 1999-м, а также дневники современников. Будущий противник Лазарева и, естественно, его посланника – Казарского, оказалась из Могилева.  Будучи энергичной и образованной особой с авантюристской жилкой (замужество и скорый развод; путешествие из отчего трактира, где прислуживала все детство, в далекий Николаев, где у нее не было протекции; представление полькой, а не еврейкой и так далее), она быстро поняла: если хочешь жить красиво – нужно брать богатство «за горло». Причем разом, без глупостей вроде честного труда. Будучи, по всей видимости, умелым психологом, она с первой же аудиенции понравилась Грейгу – уже пожилому холостяку, уверяет в своих «Записках» Филипп Вигель. Подметив стеснительность морехода в личных делах, она сыграла свою партию как по нотам: сразу дала понять, что создаст адмиралу крепкий домашний «тыл», причем без излишних капризов, «хочу!» и «я сказала!» Этот своего рода «контракт» был прост: ты мне – деньги и положение, я тебе – имидж удавшегося семьянина и продолжение рода. Поверить в то, будто Юлия влюбилась почти в старика – немыслимо, тем более что, укрепившись в его жизни через брак, она стала регулярно изменять, на чем не раз попадалась. Как это нередко бывает, хитроумная особа, создав (по уверению все того же сборника «Николаевцы») вокруг себя нечто вроде салона, состоящего из жен лучшего городского общества, не ограничилась балами, банкетами, светскими раутами с охотами да сплетнями. Ей стало мало одной куклы – мужа, она захотела быть кукловодом в масштабе края. Лия-Юлия посягнула на власть!

И своего рода «дуэль» этой женщины с партией прогрессивных морских функционеров, во главе которых был Лазарев, несомненно, имела место быть. Но не будем забегать вперед: сначала докажем, что Юлия была не безобидна. Своеобразным «полигоном», на котором она в свое время откатала репрессивные способности, был никто иной, как будущий составитель толкового словаря Владимир Даль, в молодости бывший морским офицером в Николаеве. Юный моряк слыл большим острословом: узнав от старших товарищах о том, что жена Грейга вмешивается в обучение флота, в строительство кораблей, раздает подряды на заготовку продуктов для команд, решил осмеять ее. Как говорил Вольтер: «То, что становится смешным, перестает быть страшным». И распространил, согласно книге «Владимир Даль» Майи Бессараб (1968 год) о великом лексикологе, про нее сатирическое стихотворное произведение. В нем ловкими иносказательными оборотами автор показал Юлию бесчестным дельцом, замахивающейся на обороноспособность России.

Профессор Мараки сим объявляет,

Что он бесподобный содержит трактир,

Причём всенароднейше напоминает

Он сброду, носящему флотский мундир,

Что тёща его есть давно уж подруга

Той польки, что годика три назад

Приехала, взявши какой-то подряд.

Затем он советует жителям Буга

Как можно почаще его навещать,

Иначе, он всем, что есть свято клянётся,

Подрядчица скоро до них доберётся.

Результат был предсказуем: суд, обвинение в «писании пасквилей», отставка, преследование автора чуть ли не до старости… А ведь Даль сказал правду!

Юлия  проявляла интерес и к  Лазареву. Она наверняка встречалась с ним: темы, обсуждаемые с Михаилом Петровичем, бумаге не доверишь. Вот строки письма, в которых Лазарев рассказывает об этом контакте начальнику Главного штаба Александру Меньшикову: «За желание успехов и любви прелестной Юлии я благодарен, но… вовсе в том не успеваю… на другой же день отъезда моего из Николаева она, собрав совет… (идет перечисление чинов флота и купечества), бранила меня без всякой пощады: говорила, что я вовсе морского дела не знаю, требую того, чего совсем не нужно… восклицала: «Он наших кораблей не знает, он ничего не смыслит». Отъезд Лазарева и последовавший затем совет коррупционеров, на котором Юлия изливала гнев, четко отвечает на вопрос: «Чем ж ответил Лазарев на предложение жены Грейга?» Конечно, отказом! Это было объявление войны. Противники поняли непримиримость друг друга, и, видимо, именно на этом совете было принято решение бороться с Лазаревым и его помощниками до последнего.

Но замахнуться на самого контр-адмирала, военного губернатора было опасно, поэтому было  задумано  расправиться с его правой рукой – приехавшим ревизовать город Казарским. Тот был уже в чине капитана 1 ранга, имел после инспекционных поездок в Нижний Новгород, Симбирскую, Саратовскую, Костромскую, Вятскую губернии славу неподкупного борца. Такого «лиса» в свой «курятник» тейп купцов и моряков пустить просто не мог – после этого можно было запросто уехать в Сибирь в кандалах.

Дальше случился такой детектив, разобраться с которым смогли бы лишь Шерлок Холмс с Эркюлем Пуаро, не иначе. Александр Иванович, получив приказ разобраться с флотскими делами в Николаеве, был покинут своим патроном – именно тогда  Лазарев отплыл  спасать султана османов от взбунтовавшегося вассала, египетского правителя Али. Надеяться можно было только на свои силы. Мог ли герой повернуть назад, чтобы отправиться в Санкт-Петербург, бросив исполнение приказа? Да, безусловно мог. Во-первых, Лазарев отсутствовал в стране, и до возвращения (а экспедиция на Босфор могла продлиться и год, и больше) Казарского за это никто бы не упрекнул. Во-вторых, флигель-адъютант, личный эмиссар царя, имел возможность доложить государю обо всем. И предлог отклонить ревизию тоже нашелся бы: нужны помощники, дополнительные инструкции, средства и так далее. Это позволило бы оттянуть время, сыграв тактическое отступление. Но не таким человеком был командир «Меркурия': нескорое исполнение распоряжения Лазарева о ревизии (или вообще отказ от него) расценивалось Казарским как трусость, малодушие. А боевой моряк на такое пойти просто не мог.

Перед тем, как сделать свой последний подвиг, Александр Иванович заехал к знакомой семье, чете Фаренниковых: нужно было почерпнуть у них дружеского совета, духовных сил, чтобы укрепиться в сознании долга перед службой. Благодаря Елизавете Фаранниковой и ее интереснейшим воспоминаниям, напечатанных много лет спустя в «Русской старине» за июль 1886 года, мы знаем о состоянии моряка перед самым опасным шагом в его жизни. Отдыхая в имении радушных хозяев под Николаевым, Казарский вел себя неспокойно, мрачновато, нервничал, что было очень на него непохоже – обычно морской офицер был большой шутник и балагур, постоянно подстраивавший друзьям милые, безобидные розыгрыши.

Вот воспоминания Фаренниковой: «Незадолго перед своей смертью он приехал к нам в деревню и пробыл более суток. В день отъезда перед обедом он обратился к мужу: «Сегодня я уезжаю, а вас прошу приехать ко мне в Николаев в четверг: вы мне там много поможете добрым дружеским советом, а в случае не дай Бог чего, я хочу вам передать многое».

Безрадостным было и прощание с отъезжавшим: «После обеда Казарский тотчас стал собираться к отъезду в Николаев, куда он был командирован по высочайшему повелению, для ревизии. Подали лошадей, он стал ходить шибко по комнате; я взглянула на него и ужаснулась: его приятное молодое лицо вдруг как-то изменилось, постарело, брови сдвинулись, как у человека, переживающего страшные болезненные мучения. Наконец, зазвенел колокольчик -- лошади у подъезда. Казарский нервно вздрогнул и стал прощаться с нами.

- Помолитесь обо мне, прошу вас! -- проговорил он дрожащим голосом, целуя у меня руку, и при этих словах я заметила, как он старался сморгнуть слезу с ресниц».

О том, что произошло дальше, можно лишь догадываться, опираясь на воспоминания  все той же Фаренниковой из «Русской старины» за июль 1886 года.

Итак, занялась заря 16 июня: к мужу Елизаветы постучались, а на вопрос о причине переполоха курьер ответил: «Верховой из Николаева: барин Казарский помирает!» «Предчувствия сбылись: уходили (то есть убили) негодяи!», - воскликнул муж рассказчицы. Его слова о «негодяях», видимо, были не просто образными: глава семейства Фаренниковых прекрасно знал, куда едет его друг, и, как николаевский старожил, не мог не слышать о казнокрадстве среди местных властей.

Проделав 25 миль в экипаже рысью, супруги Фаренниковы буквально ворвались в дом, где снимал квартиру ревизор. Там их ждала страшная картина – распростертое тело друга, пол усыпан упавшими со стола и полок предметами, и, что особенно удивляло, какими-то темными пятнами. Но глядеть по сторонам было некогда: Казарский уже в агонии, отходил, попросив перекрестить его.

Фаренникова пишет: «Стоявшая здесь же знакомая мне дама объяснила, что он только чувствует облегчение, когда его крестят; пока мог сам все крестился, а потом просил ее, чтобы она крестила. «Крестите меня, крестите! Мне легче...». Подошел муж. Казарский опять открыл глаза, узнал мужа и стал что-то говорить. Муж наклонился к нему и едва мог разобрать: «Мерзавцы погубили меня».

К вечеру, перед панихидой, рассказчица «подошла к покойнику, взглянула на него и невольно отшатнулась, так он был неузнаваем! Голова, лицо распухли до невозможности, почернели, как уголь; руки опухли, почернели, аксельбанты, эполеты -- все почернело! «Боже мой! Что все это значит?» - обратилась я с вопросом к некоторым, стоящим возле.

- Это таким сильным ядом угостили несчастного, - услышала я в ответ». Когда тело ложили в гроб, волосы умершего все как один упали на подушку, враз отстав от головы.

Как же произошло убийство? Елизавета Фаренникова, верная дружескому долгу, некоторое время занималась своим собственным расследованием. Оказалось, что, «приехав в Николаев, моряк остановился у одной немки, которая имела чистенькие комнатки для приезжих. Гостиниц тогда еще не было в Николаеве. Когда случилось ей подавать обед или ужин, он всегда просил ее попробовать каждое блюдо и тогда уже решался есть. Казарский был предупрежден раньше (своей агентурой или сослуживцами), что посягают на его жизнь; оно и понятно: молодой капитан 1 ранга, флигель-адъютант был назначен ревизовать, а во флоте были тогда страшные беспорядки и злоупотребления. Делая по приезде визиты, кому следует, Казарский нигде ничего не ел и не пил, но в одном генеральском доме дочь хозяина поднесла ему чашку кофе.

Казарский, рыцарски любезный с дамами, не в состоянии был отказать красавице и принял от нее чашку; в приятном разговоре он незаметно выпил весь кофе и через несколько минут почувствовал дурноту. Приехав домой, Александр Иванович послал тотчас за доктором, но, как была молва, и доктор оказался в заговоре. Вместо того, чтобы дать сейчас противоядие, тем более, что сам больной кричал: «Доктор, спасайте: я отравлен!», эскулап посадил больного в горячую ванну. Из ванны его вынули уже полумертвым».

Вот еще подробности страшного утра 16 июля из записки шефа корпуса жандармов графа Бенкендорфа от 8 сентября 1833 года, которому было поручено контролировать расследование смерти:

«Казарский после обеда у Михайловой, выпивши чашку кофе, почувствовал в себе действие яда и обратился за помощью к штаб-лекарю Петрушевскому, который объяснил, что Казарский беспрестанно плевал, и оттого образовались на полу черные пятна, которые три раза были смываемы, но остались черными. Когда Казарский умер, то тело его было черно, как уголь, голова и грудь необыкновенным образом раздулись, лицо обвалилось, волосы на голове облезли, глаза лопнули и ноги по ступни отвалились в гробу».

Расследование убийства: попытка разобраться

«Анализ обстоятельств смерти Казарского, внешних изменений после его кончины даёт веское основание полагать, что командир «Меркурия» был отравлен наиболее известным в то время ядом – мышьяком.

Избрав для осуществления своей подлой цели мышьяк, убийцы могли рассчитывать прежде всего на то, что криминалистики как науки тогда ещё не было и в помине. Сам факт отравления мышьяком врачи научились выявлять несколько позднее – в 60-х годах XIX века, когда стала известна реакция так называемого мышьякового зеркала», - пишет в своей работе, посвященной тому преступлению, эксперт-криминалист Евгений Баринов, чье мнение приведено в книге Максима Калашникова «Низшая раса».

Владимир Шигин в своих «Героях забытых побед» пишет, что ряд историков, изучавших тему гибели моряка, пытаются свести все тезисы об убийстве на нет. Так, по их мнению,  причиной смерти мог быть заурядный грипп. Но, очевидно, что  Казарский был предупрежден о возможном отравлении (неспроста ведь заставлял хозяйку номеров пробовать поданную еду). Вот только переступить через свою галантность, и не выпить кофе под приятный разговор с дамой герой повествования не смог (на что враги и рассчитывали) – и поплатился жизнью.

Реакция Николая I была совершенно предсказуема: ярость и потрясение. Его слугу, посланного проверить жизнь важного места империи – города Николаева – убили. Тем самым кинули вызов самому императору! Шок, честно признаться, такого далеко не малодушного человека, как Николай Романов, навсегда запечатлен в послании, которое он отправил князю Меньшикову и шефу корпуса жандармов Бенкендорфу: «Поручаю Вам лично, но возлагаю на Вашу совесть открыть лично истину, по прибытии в Николаев. Слишком ужасно! Николай».

Фраза была написана в большом волнении: два обращения на «Вы» подряд, тавтология с «лично», что вовсе не похоже на Николая I. Для разбора дела был отправлен Бенкендорф: комиссия отрыла труп, забрав его в столицу. На том видимые действия следствия в Николаеве и окончились. А что же ответил страж порядка императору по существу? В его записке царю значится такая версия: «Дядя Казарского Моцкепич, умирая, оставил ему шкатулку с 70 тыс. руб., которая при смерти разграблена, при большом участии Николаевского полицмейстера Автомонова. Назначено следствие, и Казарский неоднократно говорил, что постарается непременно открыть виновника. Автомонов был в связи с женой капитан-командора Михайловой, женщиной распутной и предприимчивого характера, у ней главною приятельницей была некая Роза Ивановна, состоявшая в коротких сношениях с женой одного аптекаря». От этой самой жены, мол, и появился яд. Дмитрий Олейников, создавая монографию «Бенкендорф» (2009 год) пишет: «Со временем Бенкендорфу стало понятно, что создать идеальную «когорту добромыслящих» не удалось и что на своём посту он нажил несметное число недоброжелателей. Враждебность шла не только – и не столько – из политических сфер, сколько из кругов ловко устроившихся лихоимцев и властолюбцев, не стеснявшихся пользоваться политической фразеологией. Когда Бенкендорф в докладах Николаю говорил о сословии, «наиболее развращённом морально», он имел в виду бюрократию, чиновников, среди которых «редко встречаются порядочные люди». Внутреннюю войну с чиновничеством ни Бенкендорфу, ни императору Николаю выиграть не удалось…'

Михаил Лазарев, приведя за собой команду балтийцев – Нахимова, Авинова, позже Корнилова – полностью вытеснил продажных моряков из флота. Рыба, голова которой не гниет, имеет здоровые плавники! Постройка судов была полностью сосредоточена в руках госпроизводства. Флот под 18-летним управлением Лазарева расцвел: улучшилось снабжение, выучка.

С  одобрения Николая I в Севастополе Казарскому  был поставлен памятник. С 1839 года Малый бульвар украшает бронзовая трирема с надписью: Казарскому. Потомству в пример».

 

Использованные источники

Фрагмент портрета Александра Ивановича Казарского

3D ЭКСКУРСИИ
КЛИПЫ
СОЦИАЛЬНАЯ РЕКЛАМА
Видеопрезентация
МНЕНИЕ
ВОПРОС-ОТВЕТ